Antanas Lisauskas. Александр Гергель. Авиабилет на Москву удалось взять только на 21-е мая, поэтому три дня мы проторчали в Ташкенте. На второй день улетели на Днепропетровск Коля с Володькой, и мы с Серегой остались вдвоем. После двух лет в Афгане домой хотелось страшно, и вынужденная задержка очень тяготила и мучила нас. Мои дальние родственники, жившие в Ташкенте, и приютившие нас на эти несколько дней, сделали все, чтобы нам было хорошо, создали условия, забытые нами за время армейской службы. Да и весна в Ташкенте – время прекрасное, казалась нам, жителям средней полосы России, чудесным летом. И все же мы рвались домой.

Наконец, на восьмой день пути из Афгана, я позвонил в дверь родного дома. А вот Сереге, чтобы добраться до его Твери, предстояло дождаться следующего дня. Естественно мы решили пьянствовать всю ночь до утра.

Время было к полуночи, но вся родня была в сборе, стол накрыт, нас ждали.

Дверь открылась, я шагнул через порог, снял фуражку и с силой швырнул ее о стену так, что отлетел козырек и вывалился стальной обруч, державший тулью. Я сорвал бы и растоптал и китель, но Серега остановил.

Я был дома…

Прощай армия! Прощай навсегда, Афган. Я хочу забыть тебя, проклятая Бадахшанская провинция. Прощай, Бахарак! Поганая дыра с невыносимо жарким летом и холоднющей высокогорной зимой. Я ненавижу вас и постараюсь забыть. Я сыт вами по горло и, слава богу, больше никогда в жизни не увижу вас. Мне повезло. Мне удалось вырваться живым. Вы отпустили меня, теперь нас ничто не связывает, и можно вас забыть.

Так думал я тогда, и не угадал.

Оказалось, что еще придется вспоминать…

Были расспросы друзей, разглядывание фотографий, комментарии. Были рассказы о горах, обстрелах батальона, ночных выходах, перестрелках с душманами.

Через пару месяцев стали возвращаться из армии друзья – рядовые, которым замена приходит только в августе. Некоторые были проездом через Москву. Они звонили с вокзала или из аэропорта. Я, бросив все дела, мчался их встречать, тащил к себе домой. Мы садились за стол, пили и вспоминали Бахарак. Благодарили бога за то, что живы, что мы встретились дома, в Союзе, и клялись, что в нашей жизни больше не будет Афгана.

Потом еще полгода приходили письма от друзей младшего призыва. Я узнавал о делах в роте, в батальоне. В каждом письме был Бахарак. Не хотел он оставить меня в покое, да и я не мог оставить его. Осенью поехали по домам эти ребята, и опять пошли у меня рывки на вокзал, застолья с воспоминаниями.

Но вот оборвалась и эта нить, больше ничем Бахарак меня не держал.

Правда, оставались еще сны. В них я снова лез на горы, стрелял, ныкался за камни от духовских пуль, молился на гаубичников, чтобы правильно положили снаряды. Не то чтобы каждую ночь, но первые месяцы довольно часто, я видел во снах Бахарак. Я не хотел помнить его, но не отпускал он меня.

С армейскими друзьями мы обменялись парой-тройкой писем, кто-то заезжал в гости, но через два года все постепенно закончилось. Нам почему-то стало неуютно вместе.

Менялась страна. Перестройка, «сухой» закон, гласность. Афганская война была окончена, войска, наконец, вывели, нам бы радоваться… Но было грустно. Война была проиграна, а значит все, что мы пережили, было напрасным. Мы стали как бы стесняться друг друга, будто нас застукали за каким-то гнусненьким дельцем, и теперь мы при встречах прячем глаза.

Шли годы, я вписывался в нормальную гражданскую жизнь, отделывался от дурацких армейских словечек и привычек. Через несколько лет, когда картинки поблекли, прошла горечь, и я с удивлением заметил, что наплывающие порой воспоминания не огорчают меня, а наоборот дают радость, подернутую легкой дымкой грусти. Бахаракская долина не казалась теперь таким уж мерзким местом, я стал с удовольствием припоминать подробности, которые еще возможно было вытащить из памяти.

Как-то раз, открыв пакет с армейскими фотографиями, я обнаружил среди них свернутый вчетверо лист писчей бумаги, и тут же вспомнил, что сразу после возвращения домой, пока свежи были в голове подробности, я набросал на листке карту-схему бахаракской долины с указанием высот известных мне окружающих вершин, на которые доводилось подниматься. Были изображены реки, стекающиеся в долине, дороги с мостами, кишлаки. Названия кишлаков я написал такими, как мы воспринимали их на слух. Словом, изображено было все то, что я слышал, видел и сумел представить на местности. Ведь за полтора года службы карту видеть не доводилось, офицеры не считали нужным делиться с солдатами такой информацией.

Я сидел на полу и рассматривал наивную схему. Лет пятнадцать прошло, но одного взгляда было достаточно, чтобы названия повыскакивали из дальних закоулков памяти, где они пылились в ожидании своего часа. В тот вечер я долго курил на кухне, разложив на столе перед собой «карту». Бахарак снова набросил на меня свою сеть.

В долине, окруженной высоченными горами, сливаются три горные речки: Кокча, Зардев и Вардудж. На широченных горных террасах раскинулись утопающие в садах кишлаки. «Бахарак» в переводе и означает что-то вроде «Прекрасный сад». Вокруг кишлаков теснятся кривые ячейки нарезанных полей. Вся долина пронизана арыками, отведенными от рек выше по течению. Воды много – чистая, прозрачная, только что с ледников – она стремится по арыкам с огромной скорость, спешит снова слиться с родными реками, которые бойко скачут по валунам, пенятся на частых перекатах, берега – в зарослях вишни. Весной, когда зацветают в садах черешни, яблони, абрикосы, персики и гранаты, долина покрывается цветными облаками, постепенно меняющими оттенок с темно-фиолетового на бледно-розовый, потом на белый.

На одной из террас над Зардевом стоит Бахаракская крепость, место дислокации Первого батальона 860-го Отдельного Мотострелкового Полка.

Большинство подразделений полка, кстати, единственного на всю Бадахшанскую провинцию, расположилось рядом с главным городом, Файзабадом, километрах в сорока от Бахарака. Полк – центр цивилизации, там есть магазин, библиотека, клуб, банно-прачечный комплекс. Туда приходят колонны, доставляющие из Союза жратву, боеприпасы и топливо. А так же, ловко спрятанные в тайниках грузовиков бутылки русской водки. В полку каждый день крутят кино, иногда приезжают артисты. В полку всегда вдоволь хлеба, на складах можно легко раздобыть тушенку. В полку есть госпиталь, а в нем медсестры. В столовой, в библиотеке, в магазине тоже работают женщины. Офицеры и солдаты видят их каждый день, поэтому не останавливаются, округлив глаза и отвесив челюсть, когда русская девчонка, одетая в юбку и блузку, проходит мимо них. Словом, в полку, как в Греции, есть все.

В Бахаракском гарнизоне не было ничего… Или почти ничего. Две мотострелковые роты да минометная батарея, несколько гаубиц и пара установок «Град». Ни женщин, ни магазина, ни концертов. Продуктов всегда было в обрез, а хлеб едва успевали выпекать к очередной кормежке, чтобы хватило всем хоть по кусочку. Зато всегда с запасом хватало боеприпасов. По вечерам запускали дизель-генератор и смотрели телевизор с парой программ. Иногда киномеханик привозил из полка фильм, который весь батальон смотрел потом каждый вечер в течение недели.

Крепость была небольшой, метров семьдесят на семьдесят, да внешний периметр, еще метров по тридцать с каждой стороны. Жилые помещения взводов первой и второй роты располагались в крепостных стенах, сложенных из необожженных глиняных кирпичей. Маленькие, низко сидящие окошки, затянутые полиэтиленовой пленкой, выходили на галерею, опоясывавшую внутренний периметр. Крышу галереи подпирали деревянные столбы, отполированные временем до идеальной гладкости. Крепость выглядела очень древней. Наверное, она помнила вторжение англичан в девятнадцатом веке, хотя англичане, скорее всего, сюда, в Бадахшан, не забирались. Кто построил ее, для чего? Я почти ничего не знал о стране, куда занесла меня армейская судьба на пару с собственным везеньем. Но, кто бы ни были эти древние строители, дело свое они знали. Убого, конечно, выглядела крепость – три стены с внутренними помещениями, четвертая стена – просто кладка метровой толщины, метра четыре высотой, да посредине несколько прилепленных друг к другу хибарок. Все крыши плоские, из веток, брошенных по бревнам и засыпанных сверху землей, которая за многие годы спрессовалась в монолит. Удивительно ловко все задумано и исполнено! Экономно. Срубленные деревья использовались полностью, до последней веточки. Толстый слой глины защищал зимой от холода, летом от жары. Даже галерея, навес вдоль стен, была со смыслом – служила тентом от палящего летнего солнца. Так что в помещениях даже летом жара не ощущалась, скорее наоборот, было прохладно. Интересно все же, где они брали столько глины? Это ведь нужно было все окрестные поля счистить до каменного основания.

С южной стороны крепости, за низенькой внешней стенкой было вертолетное поле – каменистая более-менее ровная площадка. Здесь садились вертушки, привозившие в батальон все необходимое, ведь наземного сообщения с внешним миром батальон не имел. Сорок километров, отделявшие его от полка, были абсолютно непроходимы. Нет, дорога-то была. Не бог весть какая, грунтовая, она бежала от бахаракского моста в сторону города Файзабада вначале полями, вдоль подножья черных изрезанных гор. Потом, километров через восемь, дорога ныряла в ущелье, из которого выходила уже у самого города. Вот эти-то километры ущелья и были непроходимыми, душманы перекрыли их наглухо. Каждое лето полк пытался пробить дорогу, провести колонну, чтобы доставить в батальон новую технику, боеприпасы и продовольствие. Навстречу полковой колонне батальон высылал свою бронегруппу, все бээмпэшки, еще способные двигаться. Но все попытки были тщетными, батальонная колонна застревали в ущелье. Не пройдя и десяти километров, она вязла в стычках возле придорожных кишлаков. Полковая, теряя технику на подрывах и засадах, тоже останавливалась, не пройдя и половины пути.

Хотя все необходимое батальону доставлялось вертолетами, что было очень дорого, ненадежно и неудобно, речи о том, чтобы снять «точку» не было. Слишком важной стратегически была Бахаракская долина, в ней сходились четыре ущелья, одно из которых, по Кокче, выводило к Джарму и шло дальше в сторону Пакистана. Ущелье на Файзабад, вниз по Кокче было единственной дорогой с северо-востока в центральные районы Афганистана. Контролировать дороги в долине и мосты через реки было основной задачей батальона.

Пары Ми 8 прилетали на площадку каждый день, если только позволяла погода, доставляли боеприпасы, горючку, продукты, заменщиков для тех, кто отслужил свой срок.

Осенью 83-го с очередной партией специалистов из учебок, наводчиков-операторов и водителей БМП, прибыл в Бахарак и я. Стоял поздний октябрь, но в этой высокогорной долине было еще по-летнему тепло, по крайней мере, днем. Почти месяц, до того как по-настоящему захолодало и выпал первый снег, можно было наслаждаться ласковым солнышком, цветущими розовыми кустами и зеленой травой. Утром, сразу после подъема, молодые солдаты под командованием сержантов выходили на уборку территории. Участок нашей роты был за воротами основной стены, по левую руку от аллеи, ведущей к внешнему дувалу крепости. Этот кусочек земли между стеной и внешней полутораметровой оградой был отведен под садик-сквер, там мы убирали опавшие за ночь листья. Он чем-то напоминал осенний московский скверик, где-нибудь в районе Новокузнецкой. Высокие деревья давали хорошую тень, тропинки были обсажены кустами роз. Только вот деревья оказались совсем не московскими. В самом центре парка росло огромное абрикосовое дерево, на углу возле внешнего дувала – старая, причудливо изогнутая шелковица в два обхвата толщиной. Остальные породы тоже местные – акации, пирамидальные тополя, платаны, груши. Были, правда, и яблони, знакомые и родные. Вдоль всех дорожек, не только за стеной, но и внутри основного периметра крепости, были проложены узкие арыки, в которых бежали маленькие ручейки.

За четыре года, проведенные в Афганистане, гарнизон батальона успел здорово обустроиться. Во все спальных помещениях взводов, в кубриках, потолки обшили досками, чтобы не сыпалась земля с крыши, сложили из кирпичей печи, сколотили табуретки и тумбочки. Стены везде были побелены, возле канцелярий рот – специальные стенды для приказов и прочей информации, как принято в любой Воинской Части в Союзе. По границе нашего парка-сквера, вдоль аллеи, ведущей к воротам, стояли небольшие бетонные кубы с наклонной верхними гранями и вмурованными в них табличками с именами ребят, погибших в Бахараке за эти годы. Это называлось Аллеей Славы. Подразделения, выходящие из крепости на развод, шли эти тридцать метров строевым шагом. За дувалом, через дорогу, был плац, который иногда использовался, как футбольное поле, а рядом начали оборудовать спортгородок. Под южной стеной расположился парк боевой техники со складом ГСМ и аккумуляторной, где подзаряжались старые, постоянно умирающие аккумуляторы наших бээмпешек.