Нина Отрожденова

«22 июня 1941 года кончилось существование советской девочки Нины Отрожденовой, родившейся в стране СССР. Все предыдущее было зачеркнуто черными крестоносными силуэтами, появившимися в синем крымском небе и ронявшими на нас смерть, смерть, смерть. В то июньское утро, когда мы еще спали, уже умирали под бомбами наши соотечественники в Киеве, Одессе, в нашем родном Симферополе. До последнего вздоха стояли ребята-пограничники, и умирали со словами: «За Родину», «За Сталина» . Потом были июль, август, сентябрь без школы, люди метались, слухи ширились, предприятия и учреждения эвакуировали имущество и сотрудников. Мы все надеялись на что-то, но все рухнуло, когда было объявлено, что из Крыма эвакуироваться невозможно. Немцы были уже на берегу Керченского пролива. Войска шли на Ялту и Севастополь. На Севастопольском направлении немцы, проведенные через горы предателями, уничтожают санчасти, переправляющие раненых в Севастополь для эвакуации на Большую землю. Наши уходят, город гудит, как растревоженный улей, магазины открыты, без обслуживающих. Людям объявляют брать все, что смогут, потом ничего не будет и начинается светопреставление, все мечутся, больше портят, чем уносят. Склады горят, взрываются как фейерверки, создают впечатление прощальных салютов. Потом немцы будут давать населению хлеб из полуобгоревшего зерна, пропитанного керосином, мол, ешьте, что вам оставили ваши.

Мы стоим на углу улиц Кирова и Ленина, смотрим на Феодосийский мост. Там работают последние саперы, минируют мост. Мы подходим ближе. Нам кричат: «Уходите, немцы идут с этой стороны». Слышится треск мотоциклов, саперы не успели взорвать мост и свои жизни. Мы бежим домой. Все соседи нашего двора (которые еще остались) спускаются в подвал. Закрываем калитку ворот на крючок и сидим в подвале. Начинают трясти калитку и слышим топот сапог во дворе.Дверь в подвал близко к воротам, ее открывают и светят фонариком вниз. В подвал ведет довольно широкая каменная лестница и вот спускаются сапоги и фонарики, вот они, фашисты, вблизи. Орут, толкают, ищут юде, комиссаров, солдат. Моя мама почему-то привлекает их внимание и они светят ей в лицо и кричат «юде, юде, виходи». Соседи, к счастью еще советские люди, вступаются за маму, уверяя извергов, что она не юде. Велят выходить, орут « krig fertig», « raus nach haus» и мы выползаем в оккупацию. Все. Кончилось «до» и начинается « после».

Живем в «после». Это другое измерение, в котором нет ничего, кроме страха и неизвестности. В городе облавы на мужчин, в домах обыски. Ищут оружие. Продовольственные запасы конфискуют. В людных местах для пущей острастки висят повешенные с надписями «бандит», «партизан», «комиссар». Живем в странном мире. Все остановилось, как бы замерло. Магазинов нет, есть нечего, ходим в деревни менять наши вещи на свеклу, кукурузу. Наступают холода, топить нечем, ходим собирать щепки. Выходит приказ всем евреям явиться в указанные места в назначенный день. Идут. Идут, мы стоим у ворот и смотрим, идут наши соседи, знакомые, одноклассники. За городом есть противотанковые рвы, там на краю рва, люди раздеваются, и их расстреливают из пулеметов. Оставшиеся вещи грузят на грузовики и везут в свою комендатуру, где сортируют и отправляют в Германию или раздают своим приспешникам.. Дальше наступает наша очередь. Германия нуждается в рабсиле. Сначала

вербуют людей, обещая нормальные условия, но соглашающихся набирается недостаточно и следует приказ явиться всем, от 15 до 55 лет на медосмотр; отказникам – расстрел или отправляют на минные поля под Севастополь. Мы с мамой проходим медосмотр. Маму оставляют – она плохой работник с ее больным сердцем. Мне сказано приготовиться и явиться в назначенный день во двор новой бани. Собрались мы, новые рабы. Построили нас и, уже под конвоем, повели на товарную станцию. Стоял длинный товарный состав и стали загонять нас в вагоны. Плач, крики, кто-то кого-то ищет, кто-то просто причитает, как на похоронах. Моя мама стоит неподвижно и смотрит на меня, потом протягивает ко мне руки, но дверь вагона задвигается и разделяет нас на долгие годы.

Нина в Москве – Свидетельство об окончании школы. 19 июня 1941 года. За три дня до начала – Нина Васильевна с ключом от города Алассио – Нина в Алассио

Эшелон. В вагоне полно людей и только дощатый пол для нашего удобства. Большинство – женщины, но есть и мужчины. Начинаем устраиваться,садимся, как можем: на узлы, на чемоданы. Вздохи, тихий плач. У дверей сидит конвоир с автоматом. Едем в другое измерение. Мы уже не люди, а «штуки» ( stuk), так нас регистрировали немцы -«столько-то штук, по столько-то пфеннигов каждая». Останавливается эшелон где-нибудь в открытом поле, и нас выпускают по нужде тут же под вагонами. Конвоиры стоят с автоматами на изготове. Сначала было стыдно, почти невозможно, потом было только очень нужно и выбора не было. Так начиналось уничтожение личности и выявление самых отвратительных сторон человеческой сущности. Едем, едем, без еды, без воды, все, что было с собой, уже кончилось. Вокруг просторы нашей земли, поля горелой растоптанной пшеницы, разбитая техника. Урожаи в этом году не убраны, деревни сожжены, все разрушено. Приближается граница; из одного из последних вагонов во время очередной остановки пытаются бежать мужчины и подростки. Немцы палят из автоматов, бегущие падают. Потом проходит слух, что кое-кто сумел скрыться. Наконец приезжаем в Польшу, и нас ведут на дезинфекцию и душ. Раздеваемся догола, строимся и идем через двор полный солдат, которые потешаются этим зрелищем, гогочут и шлепают нас по ягодицам.Открывается дверь и нас, дрожащих от стыда и холода, заглатывает душевая. Это помещение достойно особого внимания, т.к. предвещает своим построением то, что потом будет душегубной, где вместо воды будет газ. Это помещение с углубленным полом устроено так, что когда дают воду, мы стоим плотно, плечом к плечу, и просто невозможно выйти из-под потока воды, льющейся со всех сторон.

Это кипяток. Мы кричим, немцы смотрят в окна, предусмотренные в дверях, и смеются. Теперь вода идет ледяная, и на этом душ заканчивается. Перед душем, уже голые, мы прошли проверку на вшей, и многим женщинам отрезали волосы клочьями, и они плачут. Мне повезло, я попадаю в руки старой немки и она, увидев мои длинные русые волосы , легонько толкает меня и тихо говорит «иди, иди». Под душем я успеваю только намылить голову, и воду закрывают, заплетаю я свои намыленные косы и одеваю берет. Едем дальше. Голову сжимают высохшие с мылом косы. Вещи наши после тщательной немецкой дезинфекции сильно пострадали, старенькие одежки разъезжались при первом прикосновении, пуговицы вообще пропали. Не говоря уже об обуви, ссохшейся, покорежившейся, она приносила людям мучения. Кто остался совсем без обуви, получил деревянные колодки, натиравшие ноги до крови. Опять вагон. Выдают какие-то консервы и ломоть хлеба. Память отказывается воспринимать окружающее и последние дни этого вагонного существования просто растворяются, исчезают. Выплываю из этой мглы под крики « loss», « raus» и лай собак. Приехали. Поезд стоит в открытом поле, людей выгоняют из вагонов, строят в колонну и гонят к виднеющимся вдали воротам – это «Дахау», над нами напутствие: «Arbeit macht frei» («работа делает свободным») – да, наше рабство освобождает немцев от этого занятия.

Семья: Нина, Бруно и Анна

Свадьба в Мюнхене

Нина и Бруно в порту Империи Онелья

Первые бараки. Это бесконечные сплошные нары в два яруса (этажа), битком набитые людьми, какое-то кишащее месиво. Немцы изобрели свой Вавилон. Есть не дают. Мы еще не зарегистрированы. Через несколько дней нас строят на плацу, и какие-то люди нас осматривают, ощупывают и выбирают. Это крестьяне из окрестных деревень, которым нужны батраки для уборки картофеля. Тем, кого выбирают, можно сказать, крупно повезло вырваться из Dachay, где людей ждала судьба крематория. Два месяца живу вместе с другой советской женщиной в отведенном нам стойле, на соломе, в окружении лошадей, коров и прочей живности, отличающейся от двуногих тем, что не орут и не пинают. Два месяца жизни в 16 лет, только поля и корзина для картошки на борозде , да стойло с соломой, да ночь немецкая, чужая. Лежу с открытыми в темноту глазами и думаю о маме, о не начатом 8-ом классе, о где-то существующей жизни, из которой я просто выпала. Да, мы были вычеркнуты из жизни. У нас не было одежды, мы не читали, не слушали радио, не могли делать ничего того, что делают люди ( нормальные) каждый день. Картофель собран, еду опять с такими же новыми рабами в какое-то другое измерение. Стоп, приехали. Очередная дезинфекция, очень тщательная. Аккуратно поливают нежные места чем-то жгучим, на голову надевают резиновые береты с трубкой, через которую накачивают какой-то химикат, от чего куда-то плывешь, и кое-кто уплывает навсегда. Дальше опять пробел, возвращаюсь к действительности в других бараках. Это лагерь на территории завода в городе Мюнхене. Встречаю многих женщин из Симферополя. Начинается наша рабская жизнь. Утром патруль открывает дверь и кричит «вставать». Строимся колонной и идем работать, 12 часов на прессах, токарных станках.

Кое-кто теряет пальцы на прессах (Лариса, Лена, Люда, Рита).Кого-то убивает током на сварочном автомате, кто-то не просыпается после очередной дезинфекции бараков от клопов (нас загоняют в бараки на ночь, хотя газ еще не совсем выветрился). Так уходят дни нашей жизни, и мы уже не люди, не граждане планеты земля. Мы не читаем книг, мы не слушаем музыку, мы не видим родных, мы не считаемся людьми. 3а 32 месяца депортации я не видела ничего кроме 3-х картошек в мундире (часто гнилых), баланды, называемой супом и пайки хлеба. А ведь на свете есть яблоки, персики, виноград, помидоры, не говоря уже об остальном, как ,например, булочка франзолька с маслом и красной любимой икрой, как в нашем школьном буфете.

 Так прошли мои 16-17-18-19 лет, но меня не было.» Об авторе. Нина Васильевна Отрожденова-Корчинова, родилась 14 июля 1926 года в городе Симферополе, в солнечном Крыму страны СССР, вторым ребенком семьи служащих Отрожденова Василия Николаевича и Корчиновои Марии Алексеевны. Отец из Ленинграда – Питера, мама из Бирюга-Буденного Воронежской области. Детство и юность ее проходили,  как у всех детей: садик, потом школа, родная 14-я школа города Симферополя. В 1941 году она закончила школу с грамотой отличницы. Потом была война, оккупация и 1000 дней принудительной работы в немецких лагерях. В мае 1945, после освобождения, Нина Васильевна вступила в брак с итальянским военнопленным, своим товарищем по лагерю с 1943 года. В июле поехали с мужем в Италию, город Турин. Италия была противником СССР во 2-й Мировой войне и итальянцы принимают советских граждан по-разному: кто по-дружески, а кто – камнями в спину. В 1946 году у них родилась дочь. Ситуация в Италии далеко не блестящая, карточки на хлеб , сахар и другие продукты. Наконец, муж поступает на работу на автомобильный завод ФИАТ в Турине. В Риме начинает действовать Посольство СССР, и Нина Васильевна получила советский паспорт. Она настойчиво осваивает итальянский язык и начинает работать переводчицей. Наконец, после 14 лет разлуки, едет домой в Симферополь. Меня встречает мама -совсем старушка. Приходят мои подруги по лагерю и мы вспоминаем 1000 дней нашей нежизни. По возвращению в Италию она продолжает работать, бывает в Москве, в Тольятти, встречается  с родными, знакомит с ними дочь и мужа.

Сейчас Нине Васильевне 94 года, ей было 16, когда ее лишили возможности нормально жить и мечтать о будущем.

Меня зовут Валентина, как и знаменитую Валентину  Владимировну  Терешкову, и я всегда с бесконечной гордостью носила свое имя и свою историю.

 Идея обо мне родилась во время Второй мировой войны, когда красивая русская девушка Нина Васильевна Отрожденова (моя бабушка), родившаяся в Симферополе в Крыму, депортированная немцами из СССР в лагеря нацистской Германии, прибыла в трудовой лагерь в Мюнхене, где встретила красивого молодого итальянца-альпино ( альпийского стрелка) Антонио Джудо Бруно Барнато (моего деда), депортированного в Германию после 8 сентября за попытку бежать в горы, чтобы присоединиться к итальянским партизанам.

Эти двое молодых людей познакомились, полюбили друг друга и сразу после освобождения искали священника вместе с двумя другими подобными им парами, чтобы пожениться.  Когда они вышли из концентрационного лагеря вокруг себя, они увидели только разрушение.  Однако это их не остановило.  Они обнаружили католическую церковь, разрушенную в результате бомбардировки, и вместе мужчины переместили завалы и сумели освободить священника, который вышел побитым, но живым.  Они просили его немедленно поженить их, потому что для русских женщин это был единственный способ следовать за своими любимыми в Италию, но священник возразил, что невесты некрещеные, советские и, следовательно, без Бога. Альпиец Бруно (мой дед) с дипломатичностью объяснил приходскому священнику, что, если он не засвидетельствует брак, его снова отправят под завалы.  Через несколько минут моя бабушка официально стала синьорой Барнато.

 Наконец они были готовы покинуть ту чужую землю, которая для них была лишь болью и смертью.  Готовы начать совместную жизнь, которая продлится 64 года.

Нина и Бруно

Нина в школе в Алассио

Нина Васильевна с внучкой Валентиной

После долгого и утомительного путешествия поездом, естественно в товарных вагонах, 19-летняя Нина Васильевна оказалась в Италии, в деревне на окраине Турина, где говорили только на пьемонтском диалекте.  Свекровь и свекр Анна и Джованни, сразу же приняли ее как дочь; к счастью для неё, они были коммунистами.  Вскоре, быстро выучив местный диалект, Нина стала работать в семейной пекарне, и 26 апреля 1946 года родилась маленькая Анна, моя мама.  Поскольку Нина была умной и любознательной женщиной, ей не потребовалось много времени, чтобы выучить итальянский, просто читав единственную газету L’Unità, которую покупали в доме.

Тем временем она продолжала посылать письма домой своей матери Марии Алексеевне, чтобы сообщить ей новости и в надежде получить от нее вести.  Были ли они живы?  Они были в порядке?  Каждую ночь она засыпал с этой тревожной мыслью. Брат Нины, Владимир Васильевич был солдатом Красной Армии.  Был ли он спасен?  Прошли годы, но на ее письма не отвечали.  В ее глазах были образы дома, ее любимого Крыма, а в сердце – желание найти свою семью теперь превратилось в крик боли.  Наконец, однажды русские солдаты, дислоцированные в Италии для помощи своим согражданам, которые хотели репатриироваться и,  которым были доверены все ее письма, принесли долгожданный ответ.  Это ее мать написала, что они в порядке, что ее брат был ранен в лицо (глубокий шрам, который напомнил бы им об этом кошмаре на всю жизнь), но он жив!

В 1956 году Нине Васильевне удалось собрать достаточно денег, чтобы впервые поехать в свой Симферополь: домой.  Какой сладкий звук для нее это слово, наконец, «домой»!

Вернувшись в Италию, она продолжала изучать итальянский язык, пока в совершенстве им не овладела , что позволило ей начать работать устным и письменным переводчиком во многих итальянских компаниях, имевших коммерческие отношения с Советским Союзом, в том числе FIAT, где она работала переводчиком , и при побратимстве между Турином и Волгоградом,  и для команд олимпийских спортсменов, приехавших в Италию на Олимпийские игры, которые проходили в Риме в 1960 году. Ее поездки в Россию были частыми, и это позволяло ей поддерживать тесные отношения с нашей семьей.            Я родилась в 1971 году, и тогда бабушка оставила работу, она стала домохозяйкой, подложная переводы дома, но теперь ее жизнь вращалась вокруг меня, ее Валечки.  Мои родители работали весь день, а я выросла с ней, воспитанная в советской семье, хотя, к сожалению, меня никогда не учили русскому языку, потому что мой прадедушка жил с нами и в доме для удобства мы говорили только на пьемонтском диалекте.  В результате я была маленькой советской девочкой, которая жила в Италии, а говорила только на диалекте, это вызывает улыбку. За годы учебы в школе я выучила итальянский, но, несмотря на это, я всегда чувствовала себя иностранкой в стране моего рождения.

Связь с моей бабушкой с годами росла, настолько, что когда в апреле 1994 года, когда я решила переехать в Лигурию, мои бабушка и дедушка (красивая русская женщина и альпиец) поехали со мной.

Мы живем в прекрасном Алассио 27 лет.  Все знают Нину Васильевну.  Еще два года назад, на День памяти жертв холокоста, различные школы приглашали ее рассказать свою историю и историю моего деда, а в 2017 году во время праздника, организованного муниципалитетом Алассио к этой дате, мэр вручил ей ключи от города.

Мы с ней по-прежнему вместе, как всегда неразлучны, и в этом году 14 июля мы отметим ее 95-летний юбилей!

В статье использованы:  материалы книги «Осколки памяти» 1941-1945, мемуары Нины Васильевны Отрожденовой и Валентины Занкарли, семейные фотографии Барнато, Отрожденовой, Занкарли.

Статья подготовлена: Елена Бужурина, Президент Культурной Ассоциации «Лигурия Россия Санремо Ницца Лазурный берег».